Такой вариант всерьёз обсуждался. Черчилль первоначально выступал за расстрел главных нацистских преступников без суда, считая их вину очевидной. Однако СССР и США настояли на полноценном судебном процессе — и это решение было принципиальным.
Внесудебная расправа уравняла бы победителей с нацистами в глазах истории. Суд же создавал задокументированную доказательную базу — тысячи немецких документов, приказов, донесений, — которую нельзя было бы впоследствии назвать пропагандой. Кроме того, именно судебный процесс позволял сформулировать новые правовые нормы, обязывающие всё человечество, а не просто наказать конкретных людей.
Один из главных правовых принципов Нюрнберга состоит именно в отклонении довода «я выполнял приказ». Устав трибунала прямо указал: исполнение преступного приказа не освобождает от уголовной ответственности — оно может быть учтено лишь как смягчающее обстоятельство при назначении наказания.
Логика такова: если бы приказ был достаточным оправданием, привлечь к ответственности не удалось бы никого, кроме Гитлера, — а тот был мёртв. Вся военная и административная машина уничтожения работала именно через исполнителей. Признание «приказа» как абсолютного оправдания означало бы, что любой режим может безнаказанно совершать массовые преступления, просто оформив их приказами.
Этот принцип был впоследствии кодифицирован ООН и по сей день действует в международном уголовном праве.
Это наиболее серьёзное правовое возражение против Нюрнбергского процесса, и защита активно его использовала. Понятий «преступление против мира» и «преступление против человечности» в кодифицированном праве до 1945 года действительно не существовало.
Обвинение и трибунал отвечали на это двояко. Во-первых, запрет агрессивной войны уже был зафиксирован в пакте Бриана–Келлога 1928 года, который Германия подписала. Во-вторых, трибунал опирался на аргумент, что некоторые деяния настолько очевидно преступны, что ни один человек не может добросовестно считать их допустимыми — вне зависимости от того, были ли они формально запрещены.
Критики называли это «правосудием победителей». Тем не менее большинство правоведов считают, что исключительность нацистских преступлений оправдывала исключительные правовые меры — и что создание прецедента было важнее строгого следования формальному принципу.
Шпеер — самый неоднозначный приговор Нюрнберга. Будучи министром вооружений, он действительно выстроил систему, в которой использовались миллионы подневольных рабочих из оккупированных стран. Формально это было одним из тягчайших обвинений.
Шпеер избежал виселицы по нескольким причинам. На процессе он занял уникальную позицию среди обвиняемых: признал коллективную вину нацистского руководства, выразил раскаяние и заявил, что в последние месяцы войны саботировал приказ Гитлера о тактике «выжженной земли», сохранив промышленную инфраструктуру Германии. Судьи, по всей видимости, сочли эти факторы существенными.
Впоследствии историки поставили под сомнение искренность его раскаяния и степень осведомлённости о Холокосте — она, вероятно, была значительно выше, чем он признавал на суде. Шпеер вышел на свободу в 1966 году и написал мемуары, ставшие бестселлером.
Геринг был фактическим лидером скамьи подсудимых и единственным, кто выстроил сколько-нибудь связную линию защиты. Он держался уверенно, давал многочасовые показания, пытался использовать процесс как политическую трибуну и нередко ставил в тупик обвинителей — особенно американца Роберта Джексона. Лишь советский прокурор Роман Руденко занял достаточно жёсткую позицию.
По всем четырём пунктам обвинения Геринг был признан виновным и приговорён к смертной казни через повешение. Однако в ночь с 15 на 16 октября 1946 года, за несколько часов до казни, он раскусил ампулу с цианидом калия. Как яд попал в камеру — до сих пор точно не установлено. Это стало серьёзным провалом охраны и дало Герингу то, чего он добивался: умереть на собственных условиях, а не на виселице.
Нет. Оправдательный приговор трибунала не означал немедленной свободы. Шахт, фон Папен и Фриче были оправданы международным трибуналом — но это вызвало острые разногласия: советская сторона требовала для всех троих обвинительного приговора и официально выразила особое мнение.
Все трое впоследствии были переданы немецким денацификационным судам. Фон Папен получил 8 лет трудовых лагерей (впоследствии снижено), Шахт был оправдан немецким судом, Фриче — также оправдан. Их судьбы показывают, что оправдание в Нюрнберге было лишь началом, а не финальной точкой.
Гесс получил пожизненное заключение и провёл в берлинской тюрьме Шпандау в общей сложности 46 лет — дольше всех осуждённых нюрнбергских процессов. С 1966 года он был там единственным заключённым.
Западные державы неоднократно предлагали освободить его по гуманитарным соображениям — в том числе из-за преклонного возраста и ухудшения здоровья. Однако СССР неизменно накладывал вето, считая, что Гесс должен до конца отбыть назначенный срок. Советская позиция объяснялась как принципиальной жёсткостью в отношении нацистских преступников, так и политическими соображениями холодной войны.
В августе 1987 года 93-летний Гесс был найден мёртвым в садовом домике тюрьмы с электрическим шнуром на шее. Официальная версия — самоубийство; его семья оспаривала это до конца.
Помимо индивидуальных приговоров, трибунал рассматривал вопрос о признании целых организаций преступными. Это имело практическое значение: членство в преступной организации само по себе становилось основанием для уголовного преследования в рамках денацификации — без необходимости доказывать вину каждого участника отдельно.
Преступными были признаны: СС, гестапо, СД (служба безопасности) и руководящий корпус нацистской партии (НСДАП). СА (штурмовые отряды), рейхскабинет и Генеральный штаб признаны преступными организациями не были — что также вызвало протест советской стороны.
Это решение позволило немецким послевоенным судам эффективнее привлекать к ответственности рядовых исполнителей репрессий.
Да, каждый обвиняемый имел право на адвоката — немецкого юриста по собственному выбору. Защита получала доступ к доказательствам, могла допрашивать свидетелей и представлять контрдоказательства. Это было принципиально важно для легитимности процесса.
Вместе с тем условия были неравными: у обвинения были ресурсы четырёх государств и горы захваченных немецких документов, тогда как защита работала в разрушенной стране с ограниченным доступом к архивам. Некоторые адвокаты — в частности, защитник Геринга Отто Штамер — выстраивали достаточно серьёзные правовые аргументы, особенно в части обратной силы закона.
Международные наблюдатели в целом признали, что процессуальные права обвиняемых были соблюдены в той мере, которая делала процесс подлинным судом, а не инсценировкой.
Главным козырем обвинения стала немецкая педантичность — нацистский аппарат документировал практически всё. Союзники захватили миллионы страниц приказов, донесений, протоколов совещаний, докладных записок, в том числе документы о планировании агрессивных войн и приказы об уничтожении евреев.
Среди ключевых документов — протокол Ванзейской конференции (январь 1942 года), где чиновники СС обсуждали «окончательное решение еврейского вопроса», и доклады оперативных групп (айнзацгрупп) с точными цифрами убитых. Эти документы были написаны самими нацистами — защита не могла объявить их фальсификацией.
Дополнительно обвинение использовало кинохронику — в том числе фильмы, снятые самими нацистами, и записи, сделанные союзными войсками при освобождении концентрационных лагерей. Показания выживших также давались в суде.
Критика сводится к нескольким аргументам: судьи представляли только страны-победительницы, нейтральных государств в составе суда не было; союзнические преступления — бомбардировки Дрездена, атомные удары по Японии, Катынский расстрел — не рассматривались; наконец, законы применялись с обратной силой.
СССР, как известно, пытался включить в обвинение Катынское дело — расстрел польских офицеров, к которому был причастен сам. Трибунал это обвинение не принял, фактически признав советскую версию несостоятельной.
Эта критика не лишена оснований. Вопрос в другом: существовала ли реальная альтернатива? Привлечение нейтральных судей в 1945 году было практически нереализуемо. Большинство историков приходят к выводу, что при всех изъянах процесс был подлинным судом — с реальной защитой, реальными оправдательными приговорами и правовой аргументацией, а не политическим театром. Именно это отличает его от показательных процессов сталинской эпохи.
В 1950 году Комиссия международного права ООН кодифицировала семь принципов, вытекавших из приговора трибунала. Ключевые из них:
Эти принципы стали фундаментом для всей архитектуры международного уголовного права — Конвенции о геноциде (1948), Женевских конвенций (1949), трибуналов по Югославии и Руанде и, наконец, Римского статута МУС (1998).
До Нюрнберга такой категории в кодифицированном праве не существовало. Устав 1945 года впервые дал ей юридическое определение: убийства, истребление, обращение в рабство, депортации и иные бесчеловечные действия против мирного населения — вне зависимости от того, нарушают ли они законы страны, где они совершены.
Революционность этой нормы именно в последней оговорке. Холокост был юридически санкционирован немецким законодательством — нюрнбергскими расовыми законами 1935 года и последующими актами. Если бы международное право ограничивалось нарушениями внутреннего законодательства, всё это оказалось бы вне его досягаемости.
Нюрнбергский процесс установил, что государство не вправе «легализовать» массовые преступления против собственных граждан. Этот принцип — один из краеугольных камней современного международного гуманитарного права.
СССР сыграл одну из ключевых ролей: настоял на проведении полноценного судебного процесса, предоставил огромную доказательную базу по преступлениям на Восточном фронте, а главный советский обвинитель Роман Руденко вёл наиболее жёсткую линию обвинения среди всех четырёх сторон.
Противоречивость состояла в нескольких вещах. СССР включил в обвинительное заключение Катынский расстрел — уничтожение 22 тысяч польских офицеров в 1940 году, которое совершил НКВД. Немецкая защита представила контрдоказательства, и трибунал тихо убрал этот пункт — фактически дистанцировавшись от советской версии. Кроме того, пакт Молотова–Риббентропа 1939 года, открывший Германии путь к агрессии против Польши, также не был предметом разбирательства.
Советская сторона настаивала на смертном приговоре для всех троих оправданных и официально зафиксировала особое мнение. Это показывает, что Нюрнберг — несмотря на политические противоречия — всё же функционировал как суд, а не как инструмент чьей-либо политической воли.
Непосредственно за главным процессом последовали 12 последующих нюрнбергских процессов (1946–1949), проведённых американской стороной. Среди них — «Процесс врачей» (над медиками, ставившими опыты на людях), «Процесс судей» (над правоведами, служившими нацистской юстиции) и «Процесс айнзацгрупп» (над командирами карательных отрядов, уничтоживших более миллиона человек).
В 1961 году в Иерусалиме прошёл процесс над Адольфом Эйхманом — организатором депортаций евреев, похищенным израильской разведкой в Аргентине. Он был повешен в 1962 году.
В 1993 и 1994 годах Совет Безопасности ООН создал трибуналы по бывшей Югославии и Руанде — прямые институциональные наследники Нюрнберга. В 2002 году заработал постоянный Международный уголовный суд в Гааге, действующий на основе тех же принципов и до сих пор ведущий дела о военных преступлениях и геноциде.
Нюрнбергский процесс сыграл решающую роль в первичной документации Холокоста. До 1945 года значительная часть мира не имела полного представления о масштабах уничтожения — несмотря на то что информация просачивалась через прессу и донесения разведки.
В ходе процесса обвинение представило тысячи немецких документов — включая приказы об уничтожении, доклады айнзацгрупп с поимённым учётом жертв, протокол Ванзейской конференции, смету строительства крематориев в Освенциме. Всё это было введено в публичный оборот как официально заверенные доказательства в открытом судебном заседании.
Именно нюрнбергский архив стал фундаментом, на котором впоследствии строилась историческая наука о Холокосте. Это сделало невозможным отрицание самого факта уничтожения — по крайней мере, в рамках серьёзного исторического дискурса.